Balla Olga (yettergjart) wrote in kritika_ru,
Balla Olga
yettergjart
kritika_ru

Вайль: Стихи про меня

Должно быть, это не совсем сюда (в строгом смысле это, конечно, не критика). Текст писался для "Экс Либриса", но он туда, по причинам, не связанным с автором, не поместился. Попробую всё-таки отправить его сюда , - а если ему тут не место, не возражаю против его удаления.

Северянин на «Ригахиммаше»
Чужой текст как личное событие

Ольга Балла

Петр Вайль.Стихи про меня. – М.: КоЛибри, 2006, 688 с.

Чем бы это назвать? Антологией – вряд ли. Пятьдесят пять стихотворений русских поэтов – от Иннокентия Анненского до Сергея Гандлевского - отобраны по одному критерию: по их личной значимости для одного-единственного человека, Петра Вайля. Нет, по двум: еще один критерий – чтобы каждое было написано не раньше 1901 года и не позже 2001-го. Да, искусственно, ну и что? Без искусственных ограничений разве соберешь в обозримое целое такую необозримую вещь, как жизнь?

Предметом описания тут предполагается именно она. «По вторгавшимся в тебя стихам, - пишет Вайль, - можно выстроить свою жизнь – нагляднее, чем по событиям биографии». Именно повлиявшие на нас в свое время стихи, полагает он, определяют нас решающим образом; именно они говорят о нас красноречивее всего: «пульсирующие в крови, тикающие в голове строчки задевают и подсознание, выводят его на твое обозрение».

И тем не менее, сказать, что это - автобиография, построенная вокруг чужих текстов, тоже что-то не позволяет. Много ли здесь, собственно, биографического как такового?

Без личного, конечно, не обойтись. Речь все-таки - именно о текстах-событиях, которые когда-то зацепили, взволновали, удивили, вообще чем бы то ни было запомнились. Каждое стихотворение тянет за собой кусок жизни, да и не один: когда впервые прочитал, от кого впервые услышал. При каких обстоятельствах это потом вспоминалось, с чем связывалось; как воспринималось при перечитывании; какие с этим связывались открытия (о прозрачном до прозаичности «Одиночестве» Бунина: «Я впервые понял, что стихи могут быть такими»)…

Словом, история внутренних событий и внутренних сдвигов, - как и положено настоящей биографии. Правда, подано все это чрезвычайно сдержанно, даже, пожалуй, скуповато. Так и хочется сказать, что главное в этой книге для Вайля - вовсе не это.

В некоторых главах о своем – вообще ни слова: только о поэте, написавшем стихотворение. Именно с такой главы – о «Звезде» Анненского – книга и начинается. Личное появляется лишь во второй главе. И практически в каждой воспоминание о собственном прошлом способно неожиданно, без всякого перехода, обернуться разговором совсем о другом. Об истории, о русской жизни по обе стороны границы, об устройстве смыслов и их судьбе - не менее прихотливой и переменчивой, чем человеческая.

Рассказ о том, как в середине пятидесятых отец Вайля отказался от дачи на рижском взморье лишь потому, что в его кругу владеть дачей было не принято, переходит в размышления о «поразительных приключениях» идеи дома в России со времен бунинской усадьбы; о смене моделей жизни и самого чувства ее, отражавшейся в устройстве жилья. Первые впечатления от «Незнакомки» Блока, прочитанной «очень рано», одновременно с увлеченным рассматриванием четырехтомного анатомического атласа – становятся отправной точкой для рассуждений о судьбе, постигшей в европейской культуре идею любви («французского изобретения XII века», как выразился не названный Вайлем историк), о традиции идеализировать женщину, об образе «шлюх высокого пошиба» от античных гетер – «спецназа любви» - до любовниц безвестного московского журналиста. А дальше – о том, как менялся культурный статус сексуальности; о молодости; о возрастных иерархиях, будто бы упраздненных социальными революциями 1960-х…

По поводу едва ли не каждого стихотворения Вайлю, кажется, так и хочется сказать все. Повествование рвется в разные стороны и обрывается не потому, что тема исчерпана (да разве здесь что-нибудь исчерпаешь?!), но просто потому, что надо же на чем-то остановиться.

Вайль так и говорит: «я сознаю частью своей собственной биографии то, как сложились биографии русских писателей моего века». Это так – но это это еще не все.

Дело, похоже, в том, что границы между так называемой «нашей», «собственной» жизнью, жизнью так называемых «других», жизнью вообще – если и есть, то очень условны. Их всегда приходится проводить с некоторым усилием – и с неизбежным насилием над естеством. «Свое» и «чужое» врастают друг в друга и легко – легче, чем кажется! – меняются местами. Все, что так или иначе задевает нас, становится частью нашей биографии. А значит, и нас самих.

Так наша маленькая жизнь разрастается до размеров, пожалуй что, целого мира. Об этом и речь. И, может быть, поэзия – один из самых верных способов это прочувствовать.

Так и Вайлю уже не отделить звучания стихов Игоря Северянина «в клубе пригородного завода «Ригахиммаш» - сквозь «привычную смесь дыма, мата, пьяни, ожидания драки» - от знания о личности самого Северянина, о его жизни и смерти, о его эстетических идеалах, о восприятии его современниками. Все – в одном ряду, без перепада высот: явления одного порядка. Если что-то и образует здесь иерархию, то лишь одно: способность порождать личные смыслы. Или, что совершенно то же самое, насыщенность интенсивно и пристрастно пережитой жизнью. А насыщено ею может оказаться буквально что угодно. Вплоть до колоритного восклицания, под впечатлением от северянинских стихов, работницы сборочного цеха.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments